Квир-богословский разбор Левита 18:22: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною»

Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость (Лев.18:22).

Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них (Лев.20:13).

Левит 18:22 — короткий стих, вокруг которого построена эта статья. В Библии ему почти дословно соответствует стих Лев. 20:13. Второй текст повторяет первую формулировку и добавляет предписание о смертной казни.

В корпусе Ветхого Завета оба стиха занимают особое, почти изолированное положение: в других книгах нет прямых перекличек с ними и отсутствуют повторные цитаты.

Фразу «Не ложись с мужчиной, как с женщиной: это мерзость» традиционно понимают как запрет мужского однополого секса. В таком прочтении она рассматривается как однозначное высказывание о Божьем отношении к подобным практикам и приводится в качестве основания для запрета однополых отношений.

В этой статье разберём современные библейские исследования, включая работы квир-богословов, которые предлагают иную интерпретацию. Согласно этим подходам, речь идёт не о запрете однополых отношений вне семейных связей, а о запрете инцеста между мужчинами внутри одной семьи. Такой вывод обосновывается подробным филологическим анализом древнееврейского оригинала текста.

Кому адресована книга Левит

«Леви́т» — это название одной из книг Библии; его можно понимать как «книга о левитах».

Левиты — одно из колен Израиля, из которого происходили служители храма. Однако статус главных священников принадлежал не всем левитам, а коэнам — потомкам Аарона: только они имели право совершать жертвоприношения.

Книга предназначалась прежде всего для священников, поскольку содержала предписания о порядке жертвоприношений, правила ритуальной чистоты и установления, определявшие допустимые и недопустимые действия в богослужении.

Из этого можно было бы сделать вывод, что запрет в Лев. 18:22 не относится к современным людям, поскольку мы не принадлежим к древнееврейскому священству. Но такой аргумент слаб, потому что знание этой книги предписывалось всему народу Израиля: она фиксировала нормы поведения, разграничивая дозволенное и запрещённое.

В христианской традиции принято считать, что после пришествия Иисуса Христа левитские культовые предписания утратили обязательную силу. Жертвоприношения животных, пищевые ограничения, например запрет на свинину или морепродукты, а также обрядовые очищения были связаны с храмовым культом древнего Израиля и сейчас не рассматриваются как подлежащие буквальному исполнению.

В дискуссиях также приводят ссылку, например, на Левит 25, где содержатся положения, допускающие рабство. Этот факт используется как аргумент против применения Левит 18:22 в современности: если часть предписаний книги, включая разрешение рабства, не считается обязательной, то и другие запреты могут рассматриваться как исторически обусловленные.

При этом нравственные установления книги, такие как запреты убийства и кражи и повеление «возлюби ближнего твоего, как самого себя», в христианстве обычно признаются сохраняющими силу. В иудаизме же «Левит» продолжает восприниматься как часть действующего Закона целиком.

Традиционное толкование: запрет «содомии»

В православной традиции Левит 18:22 рассматривается как безусловный запрет «содомии» и сходных по смыслу практик. Александр Лопухин, например, писал: «Запрещение омерзительнейших видов плотского греха — содомии… сопровождается указанием на их существование у хананеев, которым за это будет воздано по справедливости».

Католическое богословие занимает близкую позицию. В папских документах данный запрет относят к нравственным установлениям Закона, которые сохраняют обязательную силу и после пришествия Иисуса Христа.

В протестантской среде единого подхода не сложилось. Оценки различаются. Современные апологеты, включая ЛГБТ-христиан, чаще сосредотачиваются не на вопросе о наличии запрета в тексте, а на его характере: рассматривается ли он как часть обрядовых предписаний, которые, по христианскому пониманию, утратили обязательность после Христа, либо как нравственная норма, продолжающая действовать.

Квир-богословское и схожие толкования

В современных исследованиях, связанных с квир-богословием, предложено несколько интерпретаций Левит 18:22. Среди них выделяются три подхода, различающиеся по методике и аргументации.

Теолог и профессор Дэниел А. Хельминиак рассматривает стих прежде всего в историко-религиозном контексте. Он связывает запрет с задачей отделения Израиля от культовых «чужих» практик соседних народов и с системой представлений о ритуальной чистоте.

В «The Expositor’s Bible Commentary» («Экзегетический библейский комментарий») анализируется грамматика формулы и обсуждается возможность более узкого значения запрета. В комментарии приводится теория раввина Якоба Милгрома, согласно которой текст может относиться к специфической ситуации инцеста.

Наиболее развёрнутый филологический анализ предлагает Ренато Лингс. Он подробно рассматривает лексику и грамматическую конструкцию стиха и приходит к выводу, что Левит 18:22 следует понимать как запрет мужского инцеста, а не как универсальное осуждение однополых отношений.

Далее каждый из этих трёх подходов будет рассмотрен подробно.

Интерпретация Хельминиака: запрет как часть отделения Израиля от соседних культов

Во-первых, интерпретация Дэниела А. Хельминиака исходит из того, что предписание в Левите адресовано мужчинам и не распространяется на женские однополые отношения. Во-вторых, запрет связывается не с оценкой сексуального поведения как такового, а с задачей религиозного разграничения: участие мужчин в однополых актах в книге Левит выступает признаком уподобления «язычникам» и самоотождествления с неиудеями, то есть рассматривается как форма религиозного отступничества и нарушение верности завету через вовлечение в «чужие» культовые практики.

Такое чтение опирается на расположение запрета в так называемом «Кодексе святости», предназначенном для сохранения Израиля «святым», то есть отделённым от соседних народов. В начале 18-й главы задаётся исходная установка: не поступать, как в Египте и Ханаане, и не следовать их установлениям. Далее приводится перечень практик, связываемых с хананейской религией и названных «мерзостями»: мотивы плодородия, секс во время менструации, жертвоприношение детей Молоху. На этом фоне запрет мужских однополых актов включён в общий ряд как ещё один маркер «чужого» и ритуально неприемлемого.

Хельминиак поясняет логику аналогией: современного верующего может возмущать «сатанинский ритуал» с сексуальными элементами не из-за секса, а из-за поклонения «не тому» объекту, и в Левите, по этой мысли, осуждается прежде всего религиозная измена, а не сексуальная практика как универсальная этическая категория.

Отсюда следует его тезис о несоответствии условий: в большинстве современных контекстов секс не является частью религиозного ритуала, поэтому причины древнего запрета не совпадают с полем современной дискуссии о гомосексуальности. Цитирование Левита как прямого ответа на вопрос «этично или неэтично» подменяет тему, потому что текст решает задачу границ общины и верности завету, а не строит универсальную моральную теорию сексуальных действий.

Отдельный блок аргументов у Хельминиака касается слова «мерзость». В переводах оно звучит как приговор, однако в древнееврейском контексте связано с ритуальной системой чистого и нечистого. В Лев. 20:25–26 «мерзкое» соседствует с запретами «осквернять» себя нечистыми животными и птицами, и в этой логике «мерзость» функционирует как разновидность «нечистого» и как нарушение правил ритуальной чистоты. Такой принцип заметен также в пищевых запретах, запретах «смешения» (семена, волокна) и во временных состояниях нечистоты, связанных с менструацией, семяизвержением, контактом со смертью и родами.

Внутренняя логика этих запретов трудно восстанавливается, и «санитарное» объяснение здесь, по Хельминиаку, не срабатывает: оно не проясняет запреты на смешение тканей и плохо согласуется с описаниями кожных болезней. В Лев. 13:13 чистота соотнесена не с заражением, а с целостностью состояния, поскольку полностью поражённый объявляется чистым.

Поэтому категории «чистого» и «нечистого» трактуются как ритуальная система, а не как этика. Современные культуры тоже опираются на представления о «грязном» и «неприличном», но чаще это социальные табу и выученные реакции отвращения, причём отвращение не тождественно моральной неправоте: «грязным» может казаться непривычное, а со временем такие запреты начинают восприниматься как «вечные» и даже «божественные», хотя возникли как нормы конкретной среды.

По Хельминиаку, в этом ключе квалификация мужских однополых актов как «мерзости» означает их отнесение к сфере ритуальной нечистоты и «чужого», а не утверждение «зла по природе». К тому же в древнееврейском тексте «мерзость» передаёт слово tō’evâ и может пониматься как «нечистота», «скверна», «табу», в отличие от слова zimmâ, обозначающего зло как таковое. Следовательно, в Лев. 18:22 действие маркируется как табу и ритуальное нарушение, а не как этический грех.

В поддержку этого чтения Хельминиак привлекает Септуагинту, древнегреческий перевод Писаний для грекоязычных иудеев. В Лев. 18:22 tō’evâ переведено словом βδέλυγμα (bdélugma), относящимся к той же зоне ритуальной нечистоты. При этом переводчики могли бы использовать ἀνομία (anomia), то есть «беззаконие», которое в библейском языке встречается там, где речь идёт о насилии или явной несправедливости. Выбор βδέλυγμα рассматривается как дополнительный аргумент в пользу ритуального чтения и как указание на то, что в дохристианском иудаизме запрет мог пониматься не как утверждение «это зло по природе», а как «это нечисто и связано с чужими культами».

Хельминиак заключает, что Лев. 18:22 запрещает мужские однополые акты из-за культурных и религиозных последствий в конкретной исторической среде и не формулирует универсальной этики сексуальных действий. Поэтому использование этого стиха как прямого аргумента в современной христианской моральной дискуссии об однополом сексе трактуется как некорректное, поскольку вопросы и контексты несопоставимы.

Но даже при принятии этой историко-религиозной интерпретации остаются другие вопросы, которые ЛГБТ-сообщество адресует Лев. 18:22. Например, как связать Левит с Иисусом и Новым Заветом, не играя в выборочное цитирование?

Что пишет The Expositor’s Bible Commentary

The Expositor’s Bible Commentary (EBC) представляет собой крупную англоязычную многотомную серию толкований книг Ветхого и Нового Заветов. В обсуждении запрета из Левита авторы комментария уделяют внимание лексике и контексту 18-й главы.

В EBC отмечают, что в книге Левит слово «мерзость» употребляется шесть раз, причём четыре случая сосредоточены в финале 18-й главы. Этот фрагмент описывает практики, которые обозначены как «ханаанские» и «оскверняющие землю». На таком фоне авторы комментария считают вероятным, что мужские однополые акты в данном контексте воспринимались как элемент чужого культа.

Комментарий также касается более широкого древневосточного фона. По оценке EBC, на древнем Ближнем Востоке гомосексуальность редко запрещалась законом напрямую, за исключением ситуаций насилия. В качестве исключения упоминаются Среднеассирийские законы. В остальных регионах, насколько позволяют судить данные, практику могли терпеть, а иногда она приобретала культовый статус.

Отдельный разбор в EBC посвящён позиции Якоба Милгрома, еврейского библеиста и раввина, специализировавшегося на Левите и культовых законах Торы. Милгром обращает внимание на грамматические детали формулировки: слово «мужчина» стоит в единственном числе, тогда как выражение «как с женщиною», которое в оригинале звучит как «женскими ложами», употреблено во множественном.

Он также подчёркивает уникальность спорной формулы, обычно переводимой как «ложиться как с женщиной»: в таком виде она встречается только в этом месте. При этом конструкция «ложиться как с…» имеет параллели и встречается в еврейской Библии пять раз. В четырёх из этих случаев речь идёт о постели как о месте, и сама конструкция не обязательно обозначает половой акт.

Опираясь на это, Милгром предлагает читать выражение как указание на «ложе» или «постель», то есть как отсылку к ситуации и контексту, а не как прямое описание действия. Такое понимание приводит к более узкому выводу: в данном месте, по Милгрому, говорится о запрете именно гомосексуального инцеста среди израильтян в земле Израиля.

Аргументы Ренато Лингса: филологический разбор древнееврейского текста и проблемы перевода

Ренато Лингс, современный теолог, переводчик и интерпретатор библейских текстов, в своих исследованиях обосновывает позицию, согласно которой в Лев. 18:22 и Лев. 20:13 речь идёт не о запрете всех однополых отношений, а о запрете инцестуозных связей. В основе этого подхода лежит тезис о том, что лексика указанных стихов настолько архаична, что при кажущейся простоте они почти не допускают однозначного перевода, поэтому требуют развёрнутого филологического анализа.

Лингс обращает внимание на выбор обозначения «мужского» в Лев. 18:22. На первый взгляд может показаться, что в оригинале используется обычное древнееврейское слово «мужчина» ’īš, однако в тексте стоит более редкое существительное zākhār, базовое значение которого описывается как «самец» или «мужской». Это слово применяется как к людям, так и к животным; в рассказе о творении (Быт. 1:27) оно употреблено рядом с парным женским термином neqēvâ, передаваемым как «самка» или «женский». Для Лингса замена ’īš на zākhār принципиальна, поскольку, по его мысли, она меняет оттенок высказывания и тем самым может влиять на интерпретацию.

В масоретской традиции исходный текст Лев. 18:22 передаётся как две короткие фразы:

w’eth-zākhār lō’ tiškav miškevē ‘iššâ

Лингс разбирает выражение по частям. Частица w- близка по функции к союзу «и». Сочетание ’eth-zākhār включает служебный элемент ’eth и существительное zākhār в значении «самец» или «мужской». Частица lō’ выражает отрицание «не». Форма tiškav передаётся как «ляжешь» или «будешь лежать». При последовательном буквальном переводе начало фразы получается примерно как «И с мужским ты не ляжешь», и до этого места синтаксис выглядит относительно простым.

Что именно означает «как с женщиной»?

Ключевая трудность толкования Лев. 18:22, согласно Лингсу, сосредоточена во второй части стиха, в выражении miškevē ‘iššâ. Его можно передать как «лежания женщины», «ложа женщины» или «возлежания женщины», и именно эта конструкция делает фразу синтаксически неочевидной.

Традиционные переводы обычно разворачивают её в понятную современному читателю фразу «не ложись как с женщиной». Лингс считает такое решение интерпретацией, поскольку древнееврейская фраза короче и устроена иначе.

Грамматический разбор выделяет два момента, которые, по его мысли, меняют картину.

Первое наблюдение касается отсутствия сравнительной частицы. В тексте нет ожидаемого префикса kě- со значением «как» или «подобно». Между tiškav, то есть «ляжешь» или «будешь лежать», и miškevē нет грамматического маркера сравнения, поэтому вторую часть трудно прочитать как сравнение «как с женщиной». В буквальном восприятии miškevē оказывается прямым дополнением к глаголу «ляжешь», что создаёт странность: будто «лежания» становятся объектом действия, который нельзя «лежать».

Второе наблюдение связано с тем, что во второй части не повторяется служебный элемент ’eth. Он стоит в начале при слове zākhār, то есть «мужской», но перед ‘iššâ, то есть «женщина», не появляется. Чтобы сделать фразу естественной на современном языке, переводы обычно добавляют второе «с» и вместе с ним вводят «как», тем самым заполняя смысловые разрывы, которые в исходной фразе остаются.

Для Лингса важно и словообразование miškevē. Это существительное, образованное от глагола šākhav, который может означать «лежать» и «вступать в половую связь». В сочетании с ‘iššâ оно стоит в конструктиве, то есть образует связку типа «женские ложа» или «женское лежание», а не конструкцию «как с женщиной» и не простое «с женщиной».

Поэтому привычный перевод «с мужчиной не ложись как с женщиной», по Лингсу, плохо отражает устройство древнееврейской фразы. При буквальном чтении получается «и с мужским не ложись лежания женщины» или, в ещё более прямой форме, «и с мужским не ложись женские ложа».

Выражение miškevē ‘iššâ, передаваемое как «женские ложа», не имеет параллелей в других библейских текстах, что требует осторожности в толковании. Дополнительную сложность, по Лингсу, создаёт именно форма miškevē во множественном числе. Единственное число miškav со значением «ложе» встречается заметно чаще, тогда как множественное буквально даёт «акты возлежания» или «ложа» и выглядит необычно ещё и потому, что грамматически сцеплено с ‘iššâ через окончание -ē, формируя редкую связку.

Подсказки Лингс предлагает искать в других местах Писания. В Чис. 31:18 встречается выражение miškav zākhār о женщинах, не знавших «лежания мужского». На фоне строгих норм сексуальности вне брака эта формула может пониматься как указание на девушек, не вступавших в брачные отношения, то есть как выражение, связанное с темой легитимной сексуальности в рамках брака.

Единственный пример множественного miškevē вне Левита, на который указывает Лингс, содержится в Быт. 49:4, где Иаков упрекает Рувима за связь с Виллой в эпизоде Быт. 35:22. В этом тексте рядом стоят два разных слова: физическое «ложе» или «подстилка» обозначено словом yātsūa’ в единственном числе, а «ложа» переданы именно формой miškevē во множественном. Это позволяет предположить, что формы не полностью взаимозаменяемы. Возможное чтение, которое рассматривает Лингс, таково: yātsūa’ называет место акта, а множественное miškevē подчёркивает проблемный статус связи. При этом многие переводы, как отмечается, упрощают конструкцию, обращаясь с miškevē как с обычным эквивалентом miškav и тем самым стирая филологическую разницу.

История Рувима и Виллы уточняет, почему такой акцент может быть важен. Рувим был старшим сыном Иакова и Лии, одним из двенадцати сыновей. Вилла, также известная как Валла, была служанкой Иакова. В современном бытовом смысле их связь не выглядит инцестом, однако по древним нормам она попадала в ряд инцестных табу как «сексуальная связь с женщиной отца». В древнеизраильской логике это выражалось так, будто Рувим «обнажил наготу отца» через женщину отца.

Отсюда следует вывод Лингса: многие переводы Лев. 18:22 и Быт. 49:4 избегают редкого и трудного множественного miškevē и фактически отходят от принципа lectio difficilior, согласно которому более трудное чтение предпочтительнее. По этой логике смысл может быть скрыт именно в грамматической «трудности», которую перевод стремится сгладить.

Гипотеза Лингса про запрет однополого инцеста

Единственный внелевитский пример формы miškevē встречается в контексте запретной связи Рувима, чьи отношения с Виллой квалифицируются как инцест и соотносятся с соответствующими запретами в книге Левит. На этом фоне miškevē приобретает значение маркера, который может связывать левитский запрет с тематикой внутрисемейных сексуальных табу.

Во всей главе Лев. 18 акцент сделан на запретах внутри родственной группы, и поэтому ‘iššâ в пределах этой главы можно предварительно понимать как «женщина из семьи». Глава перечисляет разные запрещённые сексуальные связи, включая брак с двумя сёстрами, секс во время менструации, неверность и скотоложство.

Для понимания выражения miškevē ‘iššâ существенна композиция текста: основная часть Лев. 18:6–17 описывает инцест через формулу lěgalōth ‘erwâ, то есть «открыть наготу», и вводит общий запрет сексуальных отношений с ближайшей роднёй (18:6). Поскольку miškevē ‘iššâ расположено рядом с этим блоком, связь с инцестной тематикой, согласно данной логике, исключать нельзя.

Дополнительные аргументы извлекаются из сопоставления с Лев. 20. Эта глава во многом параллельна Лев. 18, однако организована иначе: каждому нарушению соответствует наказание, а порядок тем резко меняется. Запрет, связанный с «семенем» для Молоха, который в 18:21 выглядит отдельным эпизодом, в Лев. 20 становится ведущей темой (20:2–5). Такая перегруппировка заставляет воспринимать те же запреты под другим углом и может уточнять смысл miškevē ‘iššâ.

В Лев. 20 существенной деталью является окружение 20:13. Два стиха непосредственно перед ним, 20:11–12, прямо посвящены инцесту и назначают смертную казнь за инцестуозные действия. В 20:13 то же наказание назначается мужчинам, вовлечённым в miškevē ‘iššâ. Затем после короткого блока санкций за другие нарушения тема инцеста возвращается в 20:17 и 20:19–21.

В такой композиции возможен осторожный вывод: полной уверенности быть не может, но структура Лев. 20 поддерживает гипотезу о связи miškevē ‘iššâ с языком, которым в книге описываются инцестуозные отношения.

Если принять эти доводы, Лев. 18:22 может пониматься как уточнение, что общий запрет инцеста действует «во всех направлениях». К моменту появления 18:22 большинство комбинаций уже перечислены и запрещены, а miškevē ‘iššâ может функционировать как обобщение: связи с близким родственником мужского пола столь же запрещены, как и перечисленные ранее инцестуозные связи с родственницами.

Такому чтению дополнительно помогает множественное число miškevē. Его можно интерпретировать как отсылку ко всему массиву «женских» отношений, описанных в Лев. 18. В этом случае сексуальные действия отходят на второй план, а глава воспринимается как перечень «неправильных типов отношений», которых израильтянам следует избегать. В ту же логику укладываются скотоложство как выбор «неправильного партнёра» и запрет, связанный с Молохом, как выбор «неправильного адресата» или процедуры при жертвоприношении «семени».

Если такая интерпретация верна, её можно частично сопоставить с нормами иных правовых традиций древнего Ближнего Востока. В частности, параграф 189 хеттских законов предусматривает наказание за принудительный секс мужчины с матерью, дочерью или сыном.

Итог аргументации Лингса и её ограничения

Если принять, что miškevē ‘iššâ связано с инцестом, возникает практический вопрос: можно ли передать эту конструкцию на понятном современном языке, не разрушив её смысл? В качестве рабочих вариантов предлагаются две передачи:

(a) «Ты не должен ложиться с близкими родственниками — ни мужского, ни женского пола».

(b) «С родственником мужского пола ты не должен вступать в сексуальные отношения, которые запрещены с родственницами женского пола».

Дальше остаётся ещё одна проблема, которую традиционные толкования фактически обошли.

Обычный перевод «как с женщиной» звучит нейтрально и подразумевает, что «лежать с женщиной» в целом допустимо. Но это плохо согласуется с контекстом главы Лев. 18, где рядом стоят запреты на гетеросексуальный инцест и другие сексуальные преступления, совершаемые именно с женщинами. В главах 18 и 20 упоминание женщины почти всегда появляется внутри запретительной формулы. Множественное число miškevē может указывать не на одну «модель» поведения, а на набор незаконных конфигураций — то есть на разные формы гетеросексуального инцеста, перечисленные выше. Иначе говоря, стандартное «как с женщиной» не совпадает с общей тональностью предупреждения и запрета, которая задаёт ритм обеим главам.

Лев. 18:22 заканчивается словами tō’evā hī’ — «это мерзость». Иногда утверждают, что раз используется слово «мерзость», то мужские однополые отношения здесь оцениваются строже других проступков. Однако сам текст даёт мало оснований для такой градации.

Глава 18 в целом очерчивает границу чистоты вокруг семейного круга, чтобы исключить инцест и другие унижающие и разрушительные действия, а tō’evâ в 18:22 лишь маркирует деяние в ряду других резких обозначений. В 18:17 стоит zimmâ («порочность», «разврат»), в 18:23 — tēvel («предосудительное смешение», «путаница»). При этом дальше, в 18:26, все запреты главы суммируются множественным числом tō’evōth («мерзости»), а в заключительных стихах (18:26–27, 29–30) эта лексика работает как общий вывод по всему списку.

Следовательно, tō’evâ в данном контексте представлено как широкая и повторяющаяся категория, которой законодатель обозначает незаконный характер всего набора действий из Лев. 18. Поэтому нет оснований приписывать этому слову особую «степень отвратительности» применительно к одному пункту больше, чем к другим: оно функционирует как общая метка поведения, которое уводит мужчин и женщин Израиля от пути, заданного YHWH.

***

Интерпретация Ренато Лингса позволяет рассматривать Лев. 18:22 как стих, включённый в текст с определённой функцией. Если основная задача других стихов Лев. 18 и Лев. 20 заключается в запрете инцестуозных гетеросексуальных практик, то Лев. 18:22 мог быть добавлен для того, чтобы в перечень попал и гомосексуальный инцест. В таком чтении стих воспринимается как логичный элемент серии запретительных формул, направленных против трансгрессивных сексуальных практик. Инцест запрещается с любым близким родственником, независимо от пола.

Совокупность аргументов Лингса, Хельминиака и других исследователей даёт основания не принимать гомофобные интерпретации Лев. 18:22 как самоочевидные. При этом в библейском корпусе есть и другие места, которые трактуют как запрет однополых отношений, в том числе в Новом Завете. Их разбор будет в отдельных статьях.

Подпишитесь на наш канал в Телеграме!