Иван Дмитриев, юноши-фавориты и однополое влечение в баснях «Два голубя» и «Два друга»

Иван Иванович Дмитриев (1760–1837) вошёл в историю как заметный поэт-сентименталист рубежа 18–19 веков и государственный деятель, дослужившийся до министра юстиции при императоре Александре I.

В официальной биографии он предстаёт строгим и рациональным администратором. Однако источники и мемуары указывают, что его регулярно окружали молодые одарённые юноши. Холостая жизнь, слухи о характере привязанностей и отсутствие публичных скандалов создают образ человека, чья частная биография оберегалась от огласки, но всё же прочитывается в косвенных свидетельствах.

Дмитриев был также известен как литератор и переводчик, широко читаемый в дворянской среде. В переводах он нередко отступал от исходного текста. Особенно показателен 1795 год: перелагая две басни французского баснописца Жана де Лафонтена (Jean de La Fontaine) — «Два голубя» и «Два друга», — Дмитриев изменил оригинал и фактически превратил сюжеты о дружбе в произведения с заметным гомоэротическим подтекстом (полные тексты обеих басен приведены в конце статьи).

Биография и контекст эпохи

Иван Дмитриев происходил из старинного дворянского рода, возводившего себя к смоленским князьям. Его мать принадлежала к состоятельной семье Бекетовых. Будущий поэт родился 21 сентября 1760 года в отцовском имении Богородское близ Сызрани. Начальное образование он получил дома, затем несколько лет провёл в частном симбирском пансионе, после чего продолжил обучение под руководством отца.

Среди прочитанных в юности книг на Дмитриева особенно повлиял роман французского писателя аббата Антуана Франсуа Прево (Antoine François Prévost) «Приключения маркиза Г.» (Mémoires et aventures d’un homme de qualité). Поскольку пятый и шестой тома в русском переводе до Симбирска не дошли, юноша обратился к французскому оригиналу: сначала читал со словарём, а затем постепенно в совершенстве овладел языком.

Его взросление пришлось на сложный исторический период. Во время восстания Пугачёва 1773–75 годов семья покинула имение и переехала в Москву. Из-за финансовых трудностей отец определил сыновей на военную службу. В 1772 году Дмитриева записали рядовым в лейб-гвардии Семёновский полк — привилегированную часть российской армии, выполнявшую в том числе придворные функции. Позднее отец привёз Дмитриева в Санкт-Петербург, где тот окончил полковую школу и получил первые офицерские чины.

Служба Дмитриева в Семёновском полку отразилась в мемуарах современников. Мемуарист Филипп Филиппович Вигель (1786–1856) в своих «Записках» оставил о нём такую характеристику:

«Когда при вступлении на престол Павел наследника своего [Александра] сделал шефом Семёновского полка, Иван Иванович Дмитриев был в нём капитаном. Мужественная красота его поразила юношу; остроумие его забавляло и пленяло однополчан, тогда как в то же время какая-то природная важность в присутствии его удерживала лишние порывы их весёлости: они почтительно наслаждались им».

— Филипп Вигель, «Записки»

Литературные способности Дмитриева проявились рано. В 1777 году под влиянием журналиста и издателя Николая Ивановича Новикова он начал писать преимущественно сатирические стихи (позднее часть ранних опытов он уничтожил). В 1783 году Дмитриев познакомился со своим дальним родственником, будущим писателем и историографом Николаем Михайловичем Карамзиным, который вскоре стал его близким другом.

К концу 1780-х годов Дмитриев прочно вошёл в литературные круги: сблизился с поэтом Гавриилом Романовичем Державиным, познакомился с драматургом Денисом Ивановичем Фонвизиным и другими литераторами. В 1791 году Карамзин опубликовал в «Московском журнале» зрелые произведения Дмитриева. Среди них выделялась песня «Голубок» («Стонет сизый голубочек»), которая быстро приобрела популярность и вскоре была положена на музыку.

▶️ «Стонет сизый голубочек» (YouTube)

Дом Дмитриева стал местом встреч молодых авторов. Там бывал начинающий писатель Иван Андреевич Крылов. Внимательно прочитав его первые тексты, Дмитриев указал на наиболее подходящее направление, заметив, что басни составляют его подлинное призвание. После этого Крылов стал постоянно работать в басенном жанре. Позднее, в 1811 году, Дмитриев содействовал поступлению юного Александра Сергеевича Пушкина в Царскосельский лицей.

Служебная карьера Дмитриева также складывалась успешно. В 1806 году по приглашению императора Александра I он занял должность сенатора, а в 1810 году был назначен министром юстиции. На этом посту Дмитриев стремился упорядочить судебную систему: сокращал число инстанций и добивался ускорения делопроизводства. Строго придерживаясь служебных правил и избегая придворных интриг, он нередко конфликтовал с влиятельными чиновниками. Постоянные жалобы привели к его отставке в 1814 году, которую Александр I принял с видимым сожалением.

После ухода со службы Дмитриев поселился в Москве, неподалёку от Патриарших прудов. Там он возглавил комиссию, помогавшую горожанам, пострадавшим от московского пожара 1812 года. За эту работу Дмитриев получил чин действительного тайного советника и орден Святого Владимира I степени. На этом его государственная карьера фактически завершилась.

Современники отмечали в нём сочетание строгости и типично барского уклада. Тот же Вигель писал:

«Как во всяком необыкновенном человеке, было в нём много противоположностей: в нём всё было размеренно, чинно, опрятно, даже чопорно, как в немце; всё же привычки, вкусы его были совершенно русского барина: квас, пироги, паче всего малина со сливками были его наслаждением. Любил он также и шутов, но в них посвящал обыкновенно чванных стихоплётов. Многие почитали его эгоистом потому, что он был холост и казался холоден. Любил он немногих, зато любил их горячо; прочим всегда желал он добра; чего требовать более от человеческого сердца?»

— Филипп Вигель, «Записки»

Дмитриев никогда не был женат. В 1801 году он всерьёз готовился к браку с Анной Львовной Пушкиной (тёткой Александра Пушкина), однако свадьба так и не состоялась. Несостоявшиеся супруги сохранили тёплые отношения и впоследствии породнились через кумовство. В остальном личная жизнь поэта тщательно скрывалась от публики.

В последние годы он почти не покидал Москву: перерабатывал ранние произведения и писал мемуары «Взгляд на мою жизнь». Иван Дмитриев умер 15 октября 1837 года и был похоронен на Донском кладбище.

Возможная гомосексуальность Дмитриева

В эпоху Александра I в высшем обществе существовала скрытая терпимость к однополым связям. Публично такие отношения не обсуждали, но в частных разговорах о них знали. Эта терпимость во многом объяснялась законодательным вакуумом: введённый ещё при Петре I воинский артикул сурово наказывал за мужеложство, однако эта норма применялась исключительно к военнослужащим для поддержания армейской дисциплины. Светского же закона, который преследовал бы частные добровольные гомосексуальные контакты гражданских лиц, в Российской империи того времени не существовало. Положение изменилось лишь в 1832 году, когда император Николай I утвердил «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», 995-я статья которого впервые криминализовала добровольное мужеложство для всех сословий.

Благодаря этому окну юридической невидимости аристократия пользовалась правом на неприкосновенность частной жизни. В столичной среде однополые связи нередко сочетались с покровительством. Влиятельные сановники формировали вокруг себя круги из талантливых молодых мужчин и обеспечивали им стремительное продвижение по службе. Так, современники открыто приписывали гомосексуальные склонности министру духовных дел и народного просвещения князю Александру Николаевичу Голицыну.

Судя по свидетельствам современников, Дмитриев действовал сходным образом. В период руководства Министерством юстиции его чаще всего окружали молодые и привлекательные помощники. Самое выразительное свидетельство оставил Вигель. Описывая первые недели Дмитриева в должности министра, он отмечал:

«Не прошло месяца, как Дмитриев назначен министром юстиции и скоро прибыл в Петербург; и он прибыл, не один, а привёл с собою немногочисленную, но избранную дружину. Его сопровождали три юноши, Милонов, Грамматик и Дашков; первые два были только что поэтами, последний тем, чем бы только захотел он быть».

— Филипп Вигель, «Записки»

Среди упомянутой «избранной дружины» находились восемнадцатилетний элегический поэт Михаил Васильевич Милонов и филолог Николай Фёдорович Грамматин (в изданиях мемуаров Вигеля его фамилия часто искажалась как «Грамматик»).

Третий, двадцатиоднолетний Дмитрий Васильевич Дашков, в 1810 году был переведён из московского архива в Петербург под непосредственное начало Дмитриева. Отношения старшего наставника и молодого помощника представляли собой пример гомосоциального карьерного лифта, основанного на интеллектуальной и, возможно, эмоциональной близости. Впоследствии Дашков стал одним из основателей литературного общества «Арзамас», а в 1832–39 годах повторил путь своего покровителя, заняв пост министра юстиции.

Свидетельств самого Дмитриева или документов, которые однозначно подтверждали бы его гомосексуальные связи, не сохранилось. Однако многочисленные упоминания современников позволяют предполагать у него гомоэротические склонности. В другом эпизоде Вигель приводит историю, показывающую, насколько маловероятной петербургскому обществу казалась мысль о любовной связи министра с женщиной:

«Дмитриев был приятелем Северина и ещё более жены его, гораздо умнее и просвещённее мужа своего. Из этого заключали, что он был её любовником, и даже приписывали ему родительские права на рождённого от неё сына, хотя она была горбата и настоящий урод. Это была сущая ложь, а не клевета: ибо Дмитриева никто не думал осуждать за такое молодечество».

— Филипп Вигель, «Записки»

Этот фрагмент отражает устоявшееся представление: слухи о связях Дмитриева с мужчинами казались его современникам гораздо более правдоподобными, чем сплетни о романе с женой дипломата Дмитрия Петровича Северина.

Однополое влечение в поэтике Дмитриева

Главный источник сведений о возможной гомосексуальности Дмитриева — его собственные тексты.

В большинстве стихотворений поэт сохранял внешне безупречный образ и следовал нормам сентиментализма. Его лирический герой обычно тосковал по условной даме сердца, чаще всего названной Хлоей или Филлидой. Само по себе это не говорит о лицемерии: в начале 19 века двойная жизнь воспринималась как распространённое явление.

Русский сентиментализм с его программным акцентом на исключительную чувствительность, меланхолию и предельное внимание к тончайшим движениям души создал язык, позволявший артикулировать ненормативные эмоции. В рамках этой эстетики эмоциональная экзальтация в отношениях между мужчинами принималась обществом как маркер утончённой натуры.

Переводная литература нередко становилась легальным способом выражения подавленного однополого влечения. Владея французским и немецким языками, представители российской элиты могли вкладывать в перевод собственные смыслы, скрывая их за авторитетным оригиналом.

Профессор переводоведения Сергей Тюленев (Sergey Tyulenev) в исследовании «Перевод как контрабанда» (Translation as Smuggling) сравнил переводы басен Дмитриева с тайным провозом запрещённого товара. Внешне такие тексты выглядят сдержанно, но внутри содержат новые смысловые акценты.

Дмитриев, которого современники уважительно называли «русским Лафонтеном», активно вмешивался в материал: перераспределял интонации, менял образы и добавлял собственное отношение к происходящему. При этом он как будто оставался в тени, однако внимательный читатель мог уловить присутствие автора в стилистике и выборе деталей.

Мир произведений Дмитриева почти полностью населён мужскими персонажами. Это особенно заметно в текстах, где автор свободен в выборе героев. Например, в подражании «Голубок» он опирается на античного поэта Анакреонта, писавшего в том числе о любви между мужчинами. Обращение к античной традиции служило надёжным интеллектуальным прикрытием. Герой стихотворения беседует с голубком, называя его «прекрасным» и «душистым, как роза». Птица рассказывает, что носит письма от поэта к его любимому мальчику Батиллу (Bathyllos). Голубь признаётся, что не хочет свободы и предпочитает оставаться с хозяином. Единственная женская фигура в тексте — Венера, выступающая абстрактным мифологическим символом любви.

Другим частым мотивом сентиментализма был культ мужской дружбы, которая считалась духовной и нередко ставилась выше гетеросексуальной любви. Этот мотив Дмитриев использовал в переработке фрагмента «Любовь и дружество» из поэмы шотландского писателя Джеймса Макферсона (James Macpherson). Сюжет описывает двух юношей, влюблённых в одну девушку. В финале друзья выбирают совместную смерть, доказывая, что их привязанность друг к другу сильнее любви к женщине.

При публичной приверженности гетеросексуальному образу в творчестве Дмитриева есть два текста, которые вплотную подходят к открытому выражению чувств, — это переработанные им басни Лафонтена «Два голубя» и «Два друга». Если у французского автора это истории о классической дружбе, то у Дмитриева они приобретают заметный гомоэротический оттенок и превращаются в тексты о романтической мужской привязанности.

Басня «Два голубя» с гомоэротическим подтекстом

Басня Дмитриева «Два голубя» (1795) представляет собой перевод лафонтеновского текста Les Deux Pigeons. Фигура французского баснописца ассоциировалась с философией вольнодумцев, ценивших свободу и критиковавших социальные условности. Дмитриев перевёл лишь некоторые басни Лафонтена.

Фабула «Двух голубей» такова: два голубя давно живут вместе и сильно привязаны друг к другу. Одного утомляет однообразная жизнь, и он отправляется в путешествие. Другой безуспешно пытается его удержать, страшась разлуки. Вскоре странник переживает череду опасностей: попадает в грозу, запутывается в сети, едва спасается от сокола, повреждает крыло, а затем мальчишка бросает в него камень. Измученный и увечный, голубь возвращается домой. Мораль басни: любящим сердцам не стоит искать счастья в странствиях, ведь рядом с близким человеком каждый миг уже обретает смысл.

Перевод Дмитриева местами ближе к подражанию, чем к буквальному воспроизведению. У Лафонтена 83 строки, а у Дмитриева — 106. Расширение сюжета указывает на личную вовлечённость переводчика. Вместо краткой исходной фразы о том, что птицы любили друг друга нежной любовью, русская версия даёт развёрнутое описание:

Меняется и тональность. В оригинале путешественник слышит укор, выраженный через вежливое французское vous («вы») и нейтральное frère («брат»). У Дмитриева появляется личное обращение на «ты» и уменьшительное «братец»:

Реплики становятся длиннее и эмоциональнее, а французское imprudent voyageur («неосторожный путешественник») переводится словами «безумец» и «затейник».

Дмитриев усиливает телесную сторону связи. У Лафонтена птицы плачут и говорят друг другу adieu («прощай»). В русском переводе формальное прощание уступает место физическому контакту:

Отдельного внимания требует женская фигура в этой мужской истории. В оригинальной басне путешественник встречает возле рассыпанной пшеницы третьего голубя-самца (un pigeon). У Дмитриева происходит гендерная инверсия: этот персонаж превращается в голубку. Именно она в поле служит приманкой, затягивая путника в ловушку.

Ещё одна женская фигура возникает в авторском отступлении как возлюбленная рассказчика. Она безымянна и относится к условному поэтическому типу, изображающему идиллическую, но довольно пресную любовь. На этом фоне особенно выделяется пара голубей-самцов: их история, маскируясь под басню, настойчиво прочитывается как предельно «очеловеченный» нежный роман.

Басня «Два друга»: идеализированная мужская близость

В центре лафонтеновской басни «Два друга» (Les Deux Amis, 1795) двое неразлучных приятелей. Однажды одному снится, что товарищ печален. Испугавшись, он среди ночи бежит к другу. Тот просыпается, решает, что случилась настоящая беда, и сразу предлагает помощь: деньги, оружие или любое действие. Узнав, что беды нет, а причиной визита стал лишь тревожный сон, он успокаивается.

Сравнивая русский текст с французским, можно увидеть, как Дмитриев активно вмешивается в повествование: уточняет детали и усиливает интонацию. Одно из главных изменений — исчезновение экзотической рамки. У Лафонтена действие происходит в стране Мономотапа (Monomotapa) — вымышленной африканской локации, далёкой от испорченных нравов европейских дворов. Дмитриев полностью стирает эту географическую дистанцию:

Басня перестаёт отсылать к условно далёкому миру и переносит модель идеальных отношений в пространство, актуальное для русского читателя.

Тему близости Дмитриев развивает гораздо шире Лафонтена. Во французском тексте сказано: «Всё, что принадлежало одному, принадлежало и другому; друзья той страны ценятся, говорят, больше, чем в нашей». Дмитриев пишет, что друзья:

Взаимность выходит за рамки повседневности: связь продолжается даже ночью во сне.

Переводчик убирает излишние, на его взгляд, рассуждения. Исчезает вопрос Лафонтена «Кто из них любил сильнее, как тебе кажется, читатель?». На первый план выходит не сопоставление привязанности, а взаимность чувств. В русской версии герои обращаются друг к другу на «ты», в отличие от формального лафонтеновского vous. Короткие, почти сценические реплики Дмитриева делают повествование динамичным:

Наиболее поразительный акт цензурирования оригинала заключается в удалении гетеросексуального элемента из кульминационной сцены. У Лафонтена разбуженный товарищ предлагает три варианта помощи: деньги на случай карточного проигрыша, свою руку с мечом и красивую рабыню, если другу одиноко спать (Une esclave assez belle…). Дмитриев решительно исключает третий вариант, оставляя лишь казну и шпагу. Тем самым он очищает пространство басни от гетеронормативных клише.

Те же изменения видны в морали. У Лафонтена она выдержана в галантно-рыцарской манере. Дмитриев убирает отвлечённое рассуждение и выводит афористическую формулу:

В результате Дмитриев снова «контрабандой» вводит в текст собственное мировосприятие. Вырезая женские фигуры из классических сюжетов и усиливая близость мужских персонажей, он создаёт стихи, которые при внешнем сентиментальном благообразии функционируют как зашифрованные послания.

Значение для истории русской ЛГБТ-литературы

Большинство исследователей сходятся в том, что Иван Дмитриев испытывал однополое влечение, хотя статус высокопоставленного сановника требовал от него абсолютной публичной сдержанности. Его биография наглядно демонстрирует специфику аристократической культуры начала 19 века: в условиях правового вакуума эмоциональная привязанность между мужчинами не просто существовала как «открытая тайна», но и служила основой для гомосоциальных связей, формировавших интеллектуальную и управленческую элиту империи.

С литературной точки зрения наследие Дмитриева представляет собой один из ранних примеров квир-кодирования в русской поэзии. Не имея возможности говорить о своих чувствах прямо, он виртуозно использовал легальные рамки своей эпохи — авторитет античной традиции, жанр перевода и сентименталистский культ дружбы. Трансформируя классические сюжеты, Дмитриев создал язык, позволивший артикулировать ненормативную чувственность внутри высокой литературы.

Его тексты показывают, что история русской гомосексуальности — это не только хроника скрытности или маргинализации, но и сложная интеллектуальная традиция, в которой авторы находили изящные способы вписать свой личный опыт в канон национальной культуры.

Общую оценку его литературного значения выразил Филипп Вигель:

«Как стихотворец, будет всегда занимать он на русском Парнасе замечательное место. До него светские люди и женщины не читали русских стихов или, читая, не понимали их».

— Филипп Вигель, «Записки»

Два друга

Два голубя